asyan.org
добавить свой файл
1
z_start

Герой-любовник нашего времени

Это Роман Виктюк!

n184_theater_viktyuk_don_zhuan_veronika_ignatova_22_baza.jpgПресс-фото.

Имейте в виду: Роман Григорьевич Виктюк очень любит ходить в Питере по книжным магазинам. Вот мы с ним и ходили-бродили: сначала поехали на Горьковскую, где продаются философия, психология и эзотерика. Скупились, как говорят на Украине, по полной программе. Потом отправились в Дом книги. А потом просто гуляли по Невскому. На зависть прохожим, Виктюк любезно держал меня под ручку и вообще был в отличном расположении духа...

Михаил БОЛОТОВСКИЙ

Его коллекция цветных пиджаков и жилеток, его сочный мат, его роскошная квартира с видом на Кремль и Думу одновременно, его имидж Данко отечественной гей-культуры и весьма малосимпатичная гомосексуальная свита, его чечирки и манюрки, его ежеминутный эпатаж, его милая привычка внезапно переходить на украинский и обратно, его безотказность в билетах для абсолютно чужих, его сладко-развратная эстетика, его любовь к актерам в целом и к обнаженным торсам в частности - все это, конечно, не главное.

А главное - это его спектакли, которые по-прежнему есть. Едва ли не все критики уже десять раз подряд написали о конце Виктюка. Но золото на голубом оказалось лучшей пробы. Преданнейший ученик Виктюка Ефим Шифрин как-то сказал с грустью: «Дружить с ним, разумеется, невозможно».

И это верно, и это правильно. Как любого гения, Виктюка возможно только любить.

Лично я думаю, что Виктюк очень близок к гениальности. Однажды Раневская закричала: «Этот мальчик гений!», когда Роман Григорьевич в «Гамлете» предложил ей роль могильщика. А руководительница драмкружка утверждала, что в нем воплотились души Пушкина, Франко и Шевченко. Виктюку тогда было четырнадцать...

Один экстрасенс из Новосибирска сделал снимки прямо с телевизора, прислал Виктюку и написал, что вокруг него какое-то свечение. Даже карандашом его очертил и написал, что это либо его бешеная энергетика, либо ангелы-хранители.

n184_sluzhanki_theater_6_viktyuk.jpg«Служанки» Виктюка.

Когда Виктюк приходит домой - а живет он на улице Горького, в бывшей квартире внука Сталина, то каждый раз думает, что двери будут опечатаны. Потому что не может у Виктюка быть в одном окне Дума, а в другом - звездный Кремль. Трудно представить, да? У него два балкона торчат в разные стороны, а уж какие соседи за стеной...

Как-то Виктюк опаздывал на репетицию. У него театр метров двести от метро, а тут как раз троллейбус. Он садится, конечно, без билета, как и все его артисты. И вот подходят три бандитского вида контролера со знаками. А средняя дверь в троллейбусе так открывается, что если посмотреть, то увидишь надпись: «Театр Романа Виктюка». И вот они трое на него идут, и Виктюк, ни слова не говоря, показывает повелительным жестом. Они поворачиваются, потом говорят: это он! И Роман Григорьевич спокойно выходит - безбилетником проехал. А потом оказалось, что это были фальшивые контролеры, их милиция поймала. Так что Виктюка даже мошенники знают!

Понятное дело, в детстве Виктюк был очень нестандартным ребенком. По рабоче-крестьянским праздникам детей водили на демонстрации, и он - единственный! - ни разу не носил вождей.

Обматывал руки бинтами, капал на них марганцовкой и говорил, что ранен и вождя не удержит.

Однажды поехал в пионерский лагерь под Киевом. Там было полторы тысячи ребят из Восточной Украины и один бандеровец Виктюк, который быстро сколотил группу товарищей и поставил пьесу из партизанской жизни. А сам играл немецкого офицера, который ловил и потом пытал комсомольцев. Пытал очень хорошо - с недетской страстью, с полной самоотдачей. Весь лагерь гадал, всерьез это он или понарошку. Кончилось все тем, что в него влюбилась тринадцатилетняя дочка начальницы лагеря и упросила маму оставить его еще на одну смену - и спектакли триумфально продолжались...

А еще Виктюк терпеть не мог математику. Его учитель литературы говорил своим коллегам: «Оставьте мальчика в покое!» На выпускном экзамене по математике у Виктюка были все шпаргалки - по 15 штучек на резинке на каждой руке. Поскольку он боялся идти отвечать, то пошел последним. Попался тридцатый билет - а он как раз прилип к руке и весь перепечатался и что там, было уже не разобрать... Тогда Виктюк честно признался комиссии, что весь ответ прилип к руке - и комиссия начала бурно хохотать. Поставили ему, между прочим, пятерку: в школе Виктюка все обожали.

Виктюк был, как сын полка, сыном Львовского оперного театра. Все знали, что это чей-то ребенок, потому что он постоянно торчал за кулисами, на сцене. Было ему тогда лет десять. И вот в один прекрасный день смотрит: какие-то ребята идут куда-то в маечках, белых тапочках, белых носках, заходят в класс, звучит музыка, преподаватель с ними занимается... Виктюк тут же пошел в этот зал и встал, разумеется, первым. И когда начался экзерсис, педагог абсолютно не понимала, кто пришел.

А самое страшное, что он все делал по-своему, поскольку был очень гибкий и все эти броски делал лучше, тем те, кто занимался. И вот она один раз сделала новенькому замечание, другой - а он как будто не слышит.

И тогда она ударила Виктюка по ноге, довольно больно. Реакция была незамедлительная: он просто ушел. И потом как бы всю жизнь пытался ей доказать, что этот удар был несправедливым, что он мог танцевать, мог стать хореографом, если бы с ним кто-нибудь занимался.

И вот однажды, когда эта женщина была уже совсем старенькая, Виктюк пришел к ней с огромным букетом цветов. Она застеснялась: «Вы мой любимый режиссер, это я вам должна цветы преподносить...» А Виктюк отвечает: «Нет, с вашей стороны это был такой священный удар, он вызвал во мне ответные реакции, которые заставляли вести с вами диалог». И она говорит: «Но ведь этого же не было! Этого не было! Я не могла вас ударить, я гения различаю сразу...»

Цыганка в детстве нагадала Виктюку, что он будет дирижером. Наверное, слова «режиссер» она просто не знала. И первое, что он сделал, поступив в ГИТИС, - пошел в аудиторию номер один, откуда доносились удивительные музыкальные звуки. Там пели, играли на рояле, а он стоял и просто слушал.

Преподаватель Галина Петровна Рождественская его видела: дверь открывалась, закрывалась, свет от окна, и стоит такой красиво освещенный дохленький ребенок с горящими глазами... Послала помощницу спросить, что ребенку нужно. Виктюк говорит: «Хочу играть!» - «А ты ноты знаешь?» - «Нет». - «А ты когда-нибудь подходил к инструменту?» - «Нет». - «Ну тогда тебе придется подождать, на первом курсе такого предмета нет». А он все равно продолжал стоять...

И вот она начала учить настырного студента. Каждый день! Виктюк спел весь репертуар мирового романтического тенора, и эта женщина пела с ним параллельно. Потому что у Романа Григорьевича не было ни голоса, ни слуха, а просто желание и безумная потребность как-то слиться с музыкой.

Виктюк мог тогда петь и играть двадцать четыре часа в сутки и никогда не уставал. Студенты в общежитии написали плакат «Ромка, не играй так громко», но его никто не выгонял из коридора, где стоял инструмент, они понимали, что это просто невозможно, и просили только, чтобы он играл тихо. Но и это было бесполезно, потому что Виктюку казалось, что именно форте - это и есть проявление подлинного желания вступить в схватку с миром!

В восемнадцать лет его любимым занятием было приходить в музыкальные библиотеки Москвы, брать фортепианные концерты Чайковского, Грига и переписывать. Причем он ничего не понимал в нотах - этих магических иероглифах. Но ему казалось, что, переписывая, он проникает в их тайну...

В восьмидесятые режиссер Виктюк вел такую партизанско-окопную жизнь: ставил спектакли в одном театре и успевал перебегать в другой, где его уже ждали. Пока кагэбисты бежали за Виктюком, он был уже в следующем окопе. А у них не хватало ума бежать не за ним, а впереди, чтобы перекрыть дорогу...

Встречались форменные идиоты. Пришли однажды высокие чиновники принимать «Анну Каренину» в Театр Вахтангова. А там на сцене были огромные зеркала. И Роман Григорьевич слышит, как один другому говорит: «Смотри, этот режиссер прекрасно понял работу Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». Приняли весь спектакль без обсуждения и все твердили: «Как вы прекрасно поняли...»

Как-то раз Виктюка с треском выгнали из Калининского театра и еще вызвали на ковер в министерство. А он опоздал. Спрашивает у секретарши, есть ли еще прием, а она говорит: «Да, ждут тут одну сволочь из Калинина, а его все нет». Виктюк говорит: «Это я и есть!» - «Что вы, шутите, вы не похожи!»

Он вошел, извинился за опоздание, сказал, что все знает, все понял и больше так не будет. «Как, вы не думаете про устройство?» - «Нет, я не думаю про устройство». Попрощался и вышел. Потом ходил вокруг памятника Пушкину на Цветном бульваре и принял решение. Нашел телефоны министерств Эстонской ССР, Литовской, Белорусской, стал звонить. Говорит: «Это из министерства культуры вас беспокоят, у нас тут есть очень талантливый молодой режиссер Виктюк, надо ему помочь!»

Сначала позвонил в таллинский театр, там страшно перепугались и отказали. Потом позвонил в Вильнюс, там тоже испугались, но по этой причине согласились и сказали: «Присылайте скорее, он нам очень нужен!» Он приехал сразу в Вильнюс, зашел в театр - и вдруг увидел дом из своего детского сна. То же здание: с колоннами, масками, справа была дверь, которая никогда не открывалась... Виктюк решил, что это плохой знак, и побежал на вокзал за билетом. Но билетов не оказалось, и он вернулся.

Самый страшный сон Виктюка такой: он стоит за кулисами в своем театре и вдруг слышит жуткий крик: «Виктюк, на сцену!» И вот он бежит, падая и спотыкаясь, по каким-то коридорам, лестницам, наконец подбегает к помощнику режиссера и говорит: «Я всегда на сцене!»

Роман Григорьевич филигранно умеет торговаться. Когда за границей он с артистами приходит в какой-нибудь бутик, то сбивает цены на Армани и Версаче на семьдесят процентов. Но у его артистов все равно нет денег, чтобы эти вещи купить. Тогда он платит сам и говорит: «Носите. Когда сможете, рассчитаетесь».

Одна известнейшая артистка оперетты рассказывала Виктюку, что когда она была в Ташкенте в эвакуации, Раневская, Павла Леонтьевна Вульф и Анна Андреевна занимались любовью прямо за ее стенкой, и очень громко. И она им стучала, потому что ее патриотические чувства были оскорблены: как можно во время войны заниматься таким безобразием!.. (Рассказывая это, Виктюк крепко сжал мне локоть: «Если ты это напечатаешь, меня могут убить!»)

Однажды Виктюк репетировал спектакль в «Современнике», а параллельно снимал фильм на Одесской киностудии. И получил телеграмму, что ему нужно срочно мчаться на съемки. Чтобы активизировать артистов, он объявил перерыв, после которого попросил их самостоятельно пройти сцену до конца - а сам сказал, что явится через двадцать минут. Повесил на спинку стула свой пиджак, оставил сумку... А сам взял и поехал на Украину. И артисты работали замечательно, думая, что он где-то рядом.

Комментарий Романа Григорьевича: «С артистами нельзя не играть, иначе они потеряют самую дорогую в нашей профессии черту: способность в душе оставаться детьми».

Когда-то Виктюк питался исключительно в посольствах. И всегда приносил с собой кулечек, чтобы захватить своим артистам самое вкусное. И открыто объявлял дипломатам: «Это детям!» Они понимающе кивали: «Да-да, комсомольцам, коммунистам, голодающим».

Виктюк очень любит экспроприировать книги из библиотек. В Италии утащил роскошный альбом Марии Каллас и толстую антологию мировой хореографии. Он считает, что если книги не востребованы, то нужно непременно их конфисковать.

А сколько книг у Виктюка из провинциальных российских библиотек! В той же Вологде, будучи на гастролях, вообще выносил литературу чемоданами. Через окошко в стене - а там уже стояли его артисты наготове. Каждому вышло по шесть-семь коробок. Бердяев, Шестов, все, что тогда не издавалось.

Когда Виктюк работал на Украине, в Театре имени Леси Украинки, его обожали даже крысы! Актеры репетировали поздно, в два-три часа ночи, звучала скрипка, и крысы выходили, садились на ступенечки и слушали. Роман Григорьевич был очень доволен.

Виктюк хочет, чтобы на его памятнике были выбиты слова любимого философа Григория Сковороды: «Мир ловил меня, но ему это не удалось».

Самое идеальное, считает Виктюк, взять страницу любой книжки и поставить по ней спектакль. Однажды он это попробовал в Швеции. Незабвенная Софья Андреевна вырвала из книги Толстого некоторые страницы, связанные с сексом, которые она назвала «похабелью». Вот эти страницы он и поставил - там о сне Карениной, в котором они живут втроем: Вронский, Каренин и она. Шведам было безумно интересно.

К разным званиям, регалиям и медалькам-погремушкам Виктюк относится без всякого пиетета и всегда рассказывает историю об одном потрясающем режиссере, который долгое время не имел абсолютно никакого звания. А потом стал наконец народным артистом СССР. Тогда другой, не менее талантливый, режиссер сказал: «Вот теперь он стал как все мы. А был гением».

Когда Роман Григорьевич служил в армии, его пытались засадить за баранку пятитонного грузовика. Тогда он сказал старшине, что если тот это сделает, то больше не увидит ни Виктюка, ни грузовика. В итоге Виктюк служил в ансамбле песни и пляски Красной армии. В его военном билете так и записано в графе военной специальности: «Солист балета».

Разумеется, Виктюк прекрасно помнит свой первый спектакль. Назывался он «Все не так просто» и был поставлен на Украине в то время, когда самой антисоветской пьесой считался гоголевский «Ревизор»... В этом спектакле говорилось о раздельном воспитании мальчиков и девочек, которое упорно тогда пропагандировалось. Мальчик поспорил на несколько бутылок пива с одноклассником, что заставит девочку Зою полюбить его. И влюбил! Но подружка рассказала ей всю правду. Такая вот драма. На премьеру собрался весь цвет облоно, чекисты, марксисты, милиционеры и еще бог знает кто. И когда мальчик и девочка встретились - школьники аплодировали как безумные, а деятели облоно встали и вышли из зала. Потом Виктюку заявили, что он занимается сексуальным развращением молодежи.

Когда Виктюк едет в метро, люди подходят и удивляются: «Неужели это вы? А где же ваша охрана?» - «Ее нет, - отвечает Виктюк, - можете меня воровать».

Мы с Романом Григорьевичем провели почти целый день, и в метро ездили, и никто его в очередной раз не своровал. А вот я бы - с превеликим удовольствием! Может, когда-нибудь получится.